Warning: fopen(tmp/log.txt): failed to open stream: Permission denied in /var/www/kyser/data/www/e-bookcase.ru/core.php on line 30 Warning: fwrite() expects parameter 1 to be resource, boolean given in /var/www/kyser/data/www/e-bookcase.ru/core.php on line 33 Warning: fclose() expects parameter 1 to be resource, boolean given in /var/www/kyser/data/www/e-bookcase.ru/core.php on line 34 Первая любовь - стр.11
Сделать стартовой    Добавить в избранное   
Библиотека школьной литературы
     
     – Вредна, вредна вам здешняя атмосфера, молодой человек, – еще раз сказал мне Лушин.

     XI
     Вечером того же дня собрались у Засекиных обычные гости; я был в их числе.
     Разговор зашел о поэме Майданова; Зинаида чистосердечно ее хвалила.
     – Но знаете ли что? – сказала она ему, – если б я была поэтом, – я бы другие брала сюжеты. Может быть, все это вздор, – но мне иногда приходят в голову странные мысли, особенно когда я не сплю, перед утром, когда небо начинает становиться и розовым и серым. Я бы, например… Вы не будете надо мной смеяться?
     – Нет! нет! – воскликнули мы все в один голос.
     – Я бы представила, – продолжала она, скрестив руки на груди и устремив глаза в сторону, – целое общество молодых девушек, ночью, в большой лодке – на тихой реке. Луна светит, а они все в белом и в венках из белых цветов, и поют, знаете, что-нибудь вроде гимна.
     – Понимаю, понимаю, продолжайте, – значительно и мечтательно промолвил Майданов.
     – Вдруг – шум, хохот, факелы, бубны на берегу… Это толпа вакханок бежит с песнями, с криком. Уж тут ваше дело нарисовать картину, господин поэт… только я бы хотела, чтобы факелы были красны и очень бы дымились и чтобы глаза у вакханок блестели под венками, а венки должны быть темные. Не забудьте также тигровых кож и чаш – и золота, много золота.
     – Где же должно быть золото? – спросил Майданов, откидывая назад свои плоские волосы и расширяя ноздри.
     – Где? на плечах, на руках, на ногах, везде. Говорят, в древности женщины золотые кольца носили на щиколотках. Вакханки зовут к себе девушек в лодке. Девушки перестали петь свой гимн – они не могут его продолжать, – но они не шевелятся: река подносит их к берегу. И вот вдруг одна из них тихо поднимается… Это надо хорошо описать: как она тихо встает при лунном свете и как ее подруги пугаются… Она перешагнула край лодки, вакханки ее окружили, умчали в ночь, в темноту… Представьте тут дым клубами, и все смешалось. Только слышится их визг, да венок ее остался на берегу.
     Зинаида умолкла. («О! она полюбила!» – подумал я опять.)
     – И только? – спросил Майданов.
     – Только, – отвечала она.
     – Это не может быть сюжетом для целой поэмы, – важно заметил он, – но для лирического стихотворения я вашей мыслию воспользуюсь.
     – В романтическом роде? – спросил Малевский.
     – Конечно, в романтическом роде, байроновском.
     – А по-моему, Гюго лучше Байрона, – небрежно промолвил молодой граф, – интереснее.
     – Гюго – писатель первоклассный, – возразил Майданов, – и мой приятель Тонкошеев, в своем испанском романе «Эль-Тровадор»…
     – Ах, это та книга с опрокинутыми вопросительными знаками? – перебила Зинаида.
     – Да. Это так принято у испанцев. Я хотел сказать, что Тонкошеев…
     – Ну! вы опять заспорите о классицизме и романтизме, – вторично перебила его Зинаида. – Давайте лучше играть…
     – В фанты? – подхватил Лушин.
     – Нет, в фанты скучно; а в сравненья. (Эту игру придумала сама Зинаида: назывался какой-нибудь предмет, всякий старался сравнить его с чем-нибудь, и тот, кто подбирал лучшее сравнение, получал приз.)
     Она подошла к окну. Солнце только что село: на небе высоко стояли длинные красные облака.
     – На что похожи эти облака? – спросила Зинаида и, не дожидаясь нашего ответа, сказала: – Я нахожу, что они похожи на те пурпуровые паруса, которые были на золотом корабле у Клеопатры, когда она ехала навстречу Антонию. Помните, Майданов, вы недавно мне об этом рассказывали?
     Все мы, как Полоний в «Гамлете», решили, что облака напоминали именно эти паруса и что лучшего сравнения никто из нас не приищет.
     – А сколько лет было тогда Антонию? – спросила Зинаида.
     – Уж, наверное, был молодой человек, – заметил Малевский.
     – Да, молодой, – уверительно подтвердил Майданов.
     – Извините, – воскликнул Лушин, – ему было за сорок лет.
     – За сорок лет, – повторила Зинаида, взглянув на него быстрым взглядом.
     Я скоро ушел домой. «Она полюбила, – невольно шептали мои губы. – Но кого?»

     XII
     Дни проходили. Зинаида становилась все странней, все непонятней. Однажды я вошел к ней и увидел ее сидящей на соломенном стуле, с головой, прижатой к острому краю стола. Она выпрямилась… все лицо ее было облито слезами.
     – А! вы! – сказала она с жестокой усмешкой. – Подите-ка сюда.
     Я подошел к ней: она положила мне руку на голову и, внезапно ухватив меня за волосы, начала крутить их.
     – Больно… – проговорил я, наконец.
     – А! больно! а мне не больно? не больно? – повторила она.
     – Ай! – вскрикнула она вдруг, увидав, что выдернула у меня маленькую прядь волос. – Что это я сделала? Бедный мсьё Вольдемар!
     Она осторожно расправила вырванные волосы, обмотала их вокруг пальца и свернула их в колечко.
     – Я ваши волосы к себе в медальон положу и носить их буду, – сказала она, а у самой на глазах все блестели слезы. – Это вас, быть может, утешит немного… а теперь прощайте.
     Я вернулся домой и застал там неприятность. У матушки происходило объяснение с отцом: она в чем-то упрекала его, а он, по своему обыкновению, холодно и вежливо отмалчивался – и скоро уехал. Я не мог слышать, о чем говорила матушка, да и мне было не до того; помню только, что по окончании объяснения она велела позвать меня к себе в кабинет и с большим неудовольствием отозвалась о моих частых посещениях у княгини, которая, по ее словам, была une femme capable de tout.[8] Я подошел к ней к ручке (это я делал всегда, когда хотел прекратить разговор) и ушел к себе. Слезы Зинаиды меня совершенно сбили с толку: я решительно не знал, на какой мысли остановиться, и сам готов был плакать: я все-таки был ребенком, несмотря на мои шестнадцать лет. Уже я не думал более о Малевском, хотя Беловзоров с каждым днем становился все грознее и грознее и глядел на увертливого графа, как волк на барана; да я ни о чем и ни о ком не думал. Я терялся в соображениях и все искал уединенных мест. Особенно полюбил я развалины оранжереи. Взберусь, бывало, на высокую стену, сяду и сижу там таким несчастным, одиноким и грустным юношей, что мне самому становится себя жалко, – и так мне были отрадны эти горестные ощущения, так упивался я ими!..


Пред. стр.11 След.




© Книги 2011-2018