Warning: fopen(tmp/log.txt): failed to open stream: Permission denied in /var/www/kyser/data/www/e-bookcase.ru/core.php on line 30

Warning: fwrite() expects parameter 1 to be resource, boolean given in /var/www/kyser/data/www/e-bookcase.ru/core.php on line 33

Warning: fclose() expects parameter 1 to be resource, boolean given in /var/www/kyser/data/www/e-bookcase.ru/core.php on line 34
Собор Парижской Богоматери - стр.128
Сделать стартовой    Добавить в избранное   
Библиотека школьной литературы
     
     – Дело скверное, – заметил Гренгуар.
     Архидьякон, помолчав, спросил:
     – Итак, она спасла вам жизнь?
     – Да, у моих друзей-бродяг. Еще немножко, и меня бы повесили. Теперь они жалели бы об этом.
     – Вы не желаете ей помочь?
     – Я бы с удовольствием ей помог, отец Клод. А вдруг я впутаюсь в скверную историю?
     – Что за важность!
     – Как что за важность?! Хорошо вам так рассуждать, учитель, а у меня начаты два больших сочинения.
     Священник ударил себя по лбу. Несмотря на его напускное спокойствие, время от времени резкий жест выдавал его внутреннее волнение.
     – Как ее спасти?
     Гренгуар ответил:
     – Учитель! Я скажу вам: Lpadelt, что по-турецки означает: «Бог – наша надежда».
     – Как ее спасти? – повторил задумчиво Клод.
     Теперь Гренгуар хлопнул себя по лбу.
     – Послушайте, учитель! Я одарен воображением. Я найду выход… Что, если попросить короля о помиловании?
     – Людовика Одиннадцатого? О помиловании?
     – А почему бы нет?
     – Поди отними кость у тигра!
     Гренгуар принялся измышлять новые способы.
     – Хорошо, извольте! Угодно вам, я обращусь с заявлением к повитухам о том, что девушка беременна?
     Это заставило вспыхнуть впалые глаза священника.
     – Беременна! Негодяй! Разве тебе что-нибудь известно?
     Вид его испугал Гренгуара. Он поспешил ответить:
     – О нет, только не мне! Наш брак был настоящим foris-maritagium[144]. Я тут ни при чем. Но таким образом можно добиться отсрочки.
     – Безумие! Позор! Замолчи!
     – Вы зря горячитесь, – проворчал Гренгуар. – Добились бы отсрочки, вреда это никому не принесло бы, а повитухи, бедные женщины, заработали бы сорок парижских денье.
     Священник не слушал его.
     – А между тем необходимо, чтобы она вышла оттуда! – бормотал он. Постановление вступит в силу через три дня! Но не будь даже постановления… Квазимодо! У женщин такой извращенный вкус! – Он повысил голос: Мэтр Пьер! Я все хорошо обдумал, есть только одно средство спасения.
     – Какое же? Я больше не вижу ни одного.
     – Слушайте, мэтр Пьер! Вспомните, что вы обязаны ей жизнью. Я откровенно изложу вам мой план. Церковь день и ночь охраняют. Оттуда выпускают лишь тех, кого видели входящими. Вы придете. Я провожу вас к ней. Вы обменяетесь с ней платьем. Она наденет ваш плащ, а вы – ее юбку.
     – До сих пор все идет гладко, – заметил философ. – А дальше?
     – А дальше? Она выйдет, вы останетесь. Вас, может быть, повесят, но зато она будет спасена.
     Гренгуар с озабоченным видом почесал у себя за ухом.
     – Такая мысль мне никогда бы не пришла в голову!
     Открытое и добродушное лицо поэта внезапно омрачилось, словно веселый итальянский пейзаж, когда неожиданно набежавший порыв сердитого ветра нагоняет облака на солнце.
     – Итак, Гренгуар, что вы скажете об этом плане?
     – Скажу, учитель, что меня повесят не «может быть», а вне всякого сомнения.
     – Это нас не касается.
     – Черт возьми! – сказал Гренгуар.
     – Она спасла вам жизнь. Вы только уплатите долг.
     – У меня много других долгов, которых я не плачу.
     – Мэтр Пьер! Это необходимо.
     Архидьякон говорил повелительно.
     – Послушайте, отец Клод! – заговорил оторопевший поэт. – Вы настаиваете, но вы не правы. Я не вижу, почему я должен дать себя повесить вместо другого.
     – Да что вас так привязывает к жизни?
     – Многое!
     – Что же именно, позвольте вас спросить?
     – Что именно?.. Воздух, небо, утро, вечер, сияние луны, мои добрые приятели бродяги, веселые перебранки с девками, изучение дивных архитектурных памятников Парижа, три объемистых сочинения, которые я должен написать, – одно из них направлено против епископа и его мельниц. Да мало ли что! Анаксагор говорил, что живет на свете, чтоб любоваться солнцем. И потом, я имею счастье проводить время с утра и до вечера в обществе гениального человека, то есть с самим собой, а это очень приятно.
     – Пустозвон! – пробурчал архидьякон. – Скажи, однако, кто тебе сохранил эту жизнь, которую ты находишь очень приятной? Кому ты обязан тем, что дышишь воздухом, что любуешься небом, что еще имеешь возможность тешить свой птичий ум всякими бреднями и дурачествами? Где бы ты был без Эсмеральды? И ты хочешь, чтобы она умерла! Она, благодаря которой ты жив! Ты хочешь смерти этого прелестного, кроткого, пленительного создания, без которого померкнет дневной свет! Еще более божественного, чем сам господь бог! А ты, полумудрец-полубезумец, ты, черновой набросок чего-то, нечто вроде растения, воображающего, что оно движется и мыслит, ты будешь пользоваться жизнью, которую украл у нее, – жизнью, столь же бесполезной, как свеча, зажженная в полдень! Прояви немного жалости, Гренгуар! Будь в свою очередь великодушен. Она показала тебе пример.
     Священник говорил с жаром. Гренгуар слушал сначала безучастно, потом растрогался, и наконец мертвенно-бледное лицо его исказилось гримасой, придавшей ему сходство с новорожденным, у которого схватил живот.
     – Вы красноречивы! – проговорил он, отирая слезу. – Хорошо! Я подумаю. Ну и странная же мысль пришла вам в голову! Впрочем, – помолчав, продолжал он, – кто знает? Может быть, они меня и не повесят. Не всегда женится тот, кто обручился. Когда они меня найдут в этом убежище столь нелепо выряженным, в юбке и чепчике, быть может, они расхохочутся. А потом, если они меня даже и вздернут, ну так что же! Смерть от веревки такая же смерть, как и всякая другая, или, вернее, не похожая на всякую другую. Это смерть, достойная мудреца, который всю жизнь колебался; она – ни рыба ни мясо, подобно уму истинного скептика; это смерть, носящая на себе отпечаток пирронизма и нерешительности, занимающая середину между небом и землею и оставляющая вас висеть в воздухе. Это смерть философа, для которой я, может статься, был предназначен. Хорошо умереть так, как жил!


Пред. стр.128 След.




© Книги 2011-2018